Представьте на минуту, что вы лишились возможности совершать обычные рутинные дела — выходить из дома, когда вам вздумается, прогуливаться, где пожелаете, ходить в кино, музеи или театры, пить кофе с друзьями в кафе на углу, покупать что-то в магазине, ездить в соседний город или в другую страну. Когда в один момент, оказавшись в оккупации, вы теряете все, из чего состояла ваша жизнь.
Согласен, на первый взгляд этот список не выглядит чем-то первоочередным и настолько уж необходимым, без чего невозможно прожить. Но если возможность сделать эти простые дела исчезает сразу и одномоментно по причине войны, которую развязала сумасшедшая страна, — поверьте, это ощущается как уничтожение всего, человеческого, что составляет смысл жизни. Ведь это война не только с твоей страной, это война лично с тобой.
А если при этом вы испытываете страх, который вы ощущаете буквально физически, и злость, растущую с каждым днем, то в результате вы получаете такую эмоциональную смесь, которая делает вашу жизнь практически невыносимой.
А еще вас убивает однообразность. Это не жизнь, а существование. И в то же время, когда вы открываете социальные сети, вы видите, что подавляющее большинство жителей Земли продолжает жить своей обычной жизнью — ходить в театры, ездить в экзотические страны, влюбляться, расходиться, строить планы.
И в этот момент вы особенно четко понимаете, что именно вы потеряли и насколько ограничена ваша жизнь теперь. Забегая вперед, скажу, что многие люди, с кем я впоследствии общался на эту тему, часто говорили мне примерно одно и то же: как бы там ни было, главное, что вас не обстреливают, главное, что вашим жизням ничего не угрожает. Уж лучше так, говорили они, чем под бомбежками.
Я не согласен с этим. Кроме того, угроза жизни в оккупации есть всегда, даже если в этот момент вы не слышите взрывов. Угроза не такая явная, как пуля или снаряд, летящий в вашу сторону, но не менее реальная: угроза попасть под каток репрессий оккупантов. И в этом случае с вами может случиться все, что угодно: пытки, депортация в страну-агрессора, внесудебные расстрелы и т.д. И после ухода оккупационных войск это все нашло свое подтверждение, включая пыточные камеры для несовершеннолетних детей.
Игорю Кузьменко, соучредителю студии документальных фильмов Drug Users News (DUNews), нужна ваша помощь! Пожалуйста, сделайте пожертвование сегодня, чтобы поддержать его работу по созданию серии документальных фильмов о сообществе людей, употребляющих наркотики в Украине во время войны. Фильмы о людях, об организациях и сетях, которые каждый день спасают украинцев от смерти и дарят им надежду.
Или отправьте любую сумму банковским переводом на один из следующих счетов:
Игорь Кузьменко
Universal Bank (Monobank), г. Киев, Украина;
Евро счет:
IBAN: UA103220010000026208334747018
SWIFT: UNJSUAUKXXX
счет в долларах США
IBAN: UA753220010000026206334939334
SWIFT: UNJSUAUKXXX
Для меня всегда важно осознавать, что я могу как-то влиять на события, происходящие со мной. Для меня важно, насколько это возможно, контролировать свою жизнь. Контролировать и иметь возможность выбирать. Когда звучит сигнал воздушной тревоги, я сам выбираю, идти ли мне в убежище или оставаться дома. Я выбираю, продолжать ли мне жить в районе, который часто бомбят или же покинуть его.
Возможность выбора — это очень важно для человека. Жизнь в оккупации лишает вас этого. Мы не могли влиять на ситуацию по очень многим вопросам, и от этого было по-настоящему тяжело и страшно. Это как в детских кошмарах, когда нечто жуткое хватает тебя липкими щупальцами и тянет куда-то вниз, в темноту. А ты при этом не можешь пошевелиться. А еще это чертовски похоже на ощущения, описанные Джоан Роулинг в книгах о Гарри Поттере. Я имею в виду ощущения от встречи с дементорами — существами, охранявшими волшебную тюрьму Азкабан. Дементоры высасывали из людей радость, положительные эмоции, все краски жизни и в конце концов убивали их, лишая души. Мы были узниками Азкабана, а вокруг нас бродили чертовы дементоры.
А вместе с тем, несмотря на оккупацию, Херсон продолжал жить. Приближалась весна. После небольшого перерыва снова начали продавать хлеб. На прилавках магазинов стали появляться продукты — частично украинские, частично — завезенные из России. Буйно цвела стихийная торговля: лекарства, овощи, фрукты, мясо, рыба, вода, сигареты, алкоголь — все, что душе угодно, были бы деньги. Некоторые товары имели довольно экзотический вид, а иные выглядели прямо скажем подозрительно.
Особенно поражали табачные изделия — сигареты странного вида, с невероятными названиями, без акцизных марок, про которые продавцы почему-то говорили, что они «из дьюти фри». Появились и давно забытые марки сигарет, которые когда-то продавались в СССР, — «Ту-134», «Опал», «Родопи», «Стюардесса», синие пачки «Космоса», «Мальборо», Я до сих пор не могу понять, откуда все это взялось и, главное, кто все это добро производил. Скорее всего, частично это была какая-то глухая контрабанда, а частично — продукт творчества умельцев из ОРДЛО.
И был в этом, конечно, свой очевидный, а, может, и неосознаваемый производителями и поставщиками сигарет смысл. Оккупанты пришли в нашу страну, что затащить ее в прошлое, в глупый пропагандистский бред о великой империи под названием Советский Союз, где, якобы, братские народы жили душа в душу и любили друг друга. Там, в этой кремлевской галлюцинации мифические советские были счастливы, но потом потеряли этот рай из-за коварства врагов. И вот теперь он возвращается в нашу жизнь, как возвращаются старые советские марки сигарет. Но ничего, кроме отвращения и рвотного рефлекса, эти сигареты не вызывали. Они пахли соломой и их невозможно было курить. Они были отвратительны, как, собственно, и все, что предлагали оккупанты.
Люди могут все, как сказал один нобелевский лауреат по литературе. В условиях оккупации широкое распространение получил натуральный обмен — люди в чатах меняли лекарства на еду, вещи на лекарства. Мы и сами приобретали таким образом кое-что из лекарств, например, таблетки от головной боли или же назальные капли. Появилась «обнальщики» — люди, которые в отсутствие банкоматов и вообще банков обналичивали средства со счетов. За это они брали процент, причем в самом начале оккупации он был высоким, до 10%, а перед самым освобождением средства обналичивали уже совсем без процента. Нужно отметить, что очередей к этим самым «обнальщикам» не наблюдалось, по той простой причине, что подавляющее большинству было просто нечего снимать со своих банковских счетов: уровень жизни людей резко пошел вниз.
Я не поклонник телевидения, однако с первых же дней войны телевизор в нашем доме работал без перерыва. С конца февраля все украинские телеканалы объединились и вещали в формате телемарафона. И несмотря на то, что интернет — и мобильный, и от украинских провайдеров — все еще был доступен, мы каждое утро включали телевизор, выключая его лишь поздно ночью. Телевизор не только знакомил нас с новостями, это было своего рода связующее звено, мост в Украину, окно в свободный мир. Его мерцание успокаивало, а уверенные голоса украинских дикторов внушали оптимизм. И не удивительно, что украинское телевидение, наряду с мобильной связью и интернетом, стало целью номер один для захватчиков с первых же дней оккупации. Изо всех сил они старались заглушить его, навязываю свою пропаганду, но это не работало. Люди вокруг продолжали слушать в своих домах и квартирах голос Украины.
Шли дни, любовь херсонцев к «освободителям», не росла, что было удивительно для них, цветы им не дарили, не обнимали и не улыбались при встрече, более того — коллаборантов периодически взрывали и расстреливали. На улицах Херсона росло число блокпостов оккупантов и техники с маркировкой Z и V. Начались репрессии против мирного населения — обыски, проверки содержимого сумок и телефонов на улицах и в общественном транспорте, облавы, обыски в домах и учреждениях. Оккупанты вламывались в квартиры и дома.
Искали оружие, проукраинскую литературу, украинскую символику, любые свидетельства принадлежности к ВСУ и правоохранительным органам Украины. В нашем подъезде, к примеру, вскрыли все квартиры на площадке верхнего этажа, полдня резали двери болгаркой, выбивали их кувалдой. В первые же недели оккупации они даже вломились в дом к Катерине Гандзюк — херсонской активистке, погибшей задолго до войны. Людей забирали «на подвал», избивали, пытали. Стала появляться информация о пропавших без вести — люди выходили из дома на работу или же просто на прогулку и исчезали без следа. Маховик репрессий раскручивался.
![](http://cdn-603e8c24c1ac180650175bd1.closte.com/wp-content/uploads/sites/8/2023/02/2-1-a-rally-against-the-russian-occupiers-yanis-obarchuk-1024x576.jpg)
Но при этом росло и сопротивление. Несмотря на колоссальное давление оккупационных властей, несмотря на прямую угрозу жизни, невзирая на вооруженных солдат и бронетехнику, люди с украинскими флагами ежедневно выходили на улицы и площади города, перекрывали проезжие части, скандировали антироссийские лозунги, пели украинские песни и гимн Украины.
Как же это было величественно! Как красивы были эти бесстрашные люди! Эти проявления патриотизма не только поддерживали и вдохновляли жителей Херсона и всей Украины, внушая оптимизм и уверенность, мотивируя людей к сопротивлению, но и формировали четкий месседж: Херсон — это Украина!
Так о Херсоне узнал весь мир.
Игорь Кузьменко
Здесь вы можете прочитать цикл статей Игоря Кузьменко о том, как они пережили оккупацию в Херсоне: